?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry



Занавес открывался от поворота блестящей черной ручки, которая таилась около главного режиссерского пульта слева от сцены, если смотреть с нее в зрительный зал. На одном из массивных, невероятного веса полотнищ, расшитых пурпуром и золотом эмблемами СССР, но, по слухам, созданных трудом монашек-золотошвей, было небольшое отверстие, прикрытое прямоугольным красным лоскутом. Дотянувшись до него, можно было увидеть медленно, с некоторой показной ленцой возвращавшихся в оркестровую яму музыкантов, приподнятую стойку дирижера и залитый светом золотой зал Большого. Быстро, одним глазком, не попадаясь на глаза взмыленным рабочим сцены, ставящим декорации грядущего действия или кому-нибудь еще из взрослых. Вместе с последними звуками увертюры занавес расступался и всей своей тяжестью обдавал, словно ударив, потоком воздуха тех, кто стоял по сторонам сцены около режиссерских пультов. Привычные к своему труду бабушки, чуть завернувшись в концы могучих полотнищ, чтобы их не было видно из зала, бежали вместе с ними, не давая им вырваться на avant-сцену. От занавеса пахло пылью и величием.



Я, пожалуй, и не вспомню уже тот первый раз, когда я оказался в Большом. Матушка, артистка кордебалета, а позже – мимического ансамбля, детских садов не признавала и каждый раз, обворожительно улыбаясь суровому представителю органов, стоящему на охране в артистическом, пятнадцатом подъезде, тихо шептала, что ребенок-де удивительно тихий, к театру привычный и, конечно же, ни в коем случае никогда не выбежит на сцену. В большинстве своем, наивные, они верили. Далее шли бесконечные коридоры с желтыми от бесчисленных слоев масляной краски стенами, с трудом скрывающими переплетения вен старой проводки. Затем – таинственное и притягательное пространство под сценой, с огромными старинными механизмами, какими-то колесами, огороженными сеткой проходами, машинами люков и крохотной, чуть в стороне, дверкой, ведущей в кабинку суфлера. Сквозь этот мрачный и, как и положено театру, ненастоящий «ад» какой-то чудовищной пыточной, можно было пройти, почему-то очень быстро, не задерживаясь, на женскую половину театра, к лифту. А оттуда – на шестой этаж, туда, где были женские «арт-уборные» миманса. Детей с собой туда брали крайне редко, это было запретное пространство и, думается, матушке было ох как непросто обосновать там присутствие меня, пятилетнего ребенка.

Это был особенный, удивительный, притягательный и очень жестокий мир, который казался снаружи очень красивым. Я хорошо помню мамин стол, с двумя гнущимися металлическими шеями ламп, большим зеркалом и металлической коробкой грима. Это злосчастной коробки она, впрочем, старалась избегать любой ценой. Просто для того, чтобы сохранить кожу лица. От грима странно пахло каким-то маслом и чем-то еще таким, от чего перехватывало дыхание в ноздрях. В ящиках стола лежали поддельные колье с «лунным камнем», казавшимся тогда настоящим сокровищем, и браслеты, многие десятки шпилек, рисовая пудра (не дай бог залезть в нее, бесценную, беды не оберешься); стояли обязательные истерически-розовые флаконы «розовой воды», которой стирался после спектакля грим. Под стол перед спектаклем обувщица Инна, дородная, с плоским непроницаемым лицом, скрытым броней очков в старческой черепаховой оправе, приносила артистические туфли, сапоги или сандалии, в зависимости от спектакля. На их подошвах, точно так же как и на воротниках костюмов была выписана фамилия матери. Вернее, если спектакль был старый, ее фамилия стояла поверх других, небрежно зачеркнутых ручкой. Артисты приходили и исчезали навсегда; спектакли умирали реже.


"Евгений Онегин". Перед "Греминским балом". В центре - Римма Четкина , моя мать, слева - Александра Беницевич, справа - Алла Селиванова. Ок. 1980 г.

Особенно ценные элементы костюмов артисты зачастую приобретали на свои кровные. Дома, на особой полке в шкафу лежали роскошные, хрупкие белые и черные страусиные перья, которые матушка приносила в театр только на необходимые спектакли. Их крепили к парику, слегка склонив вокруг головы перед парадными танцами, которых так много в опере. Если мы приходили в «арт-уборную» - именно в нее, а не какую-то там гримерку, - раньше других, то я, сидя на стуле у стола одной из коллег матери, подолгу смотрел, как она, вглядываясь в зеркало, берет тонкими пальцами тушь, накладные ресницы, румяна, все эти странные и вычурные предметы, в которых и живет на самом деле душа театра, медленно, как будто бы уже устав, снимает с мизинца свое любимое, серебряное с персидской бирюзой кольцо и начинает уходить куда-то в другое пространство. Когда приходили другие артистки, я благополучно отправлялся в ссылку в коридор на старенький, обитый бордовым бархатом диванчик, в общество костюмерш, гримерш и почти незаметных швей, готовивших костюмы. Постепенно коридоры оживали, в них как вода проливался из той или иной двери смех, шуршали разговоры, бегали взгляды. Постепенно из дверей, затянутые в корсеты или рубища нищих появлялись артистки миманса. Последний штрих – заходила гример, завивала, надевала парики, кому-то подкрашивала что-то, крепила те самые бесценные перья. Бог с ним, со страусом; вот, например, у Александры Беницевич, подруги матери, невероятно красивой, статной дамы, от которой веяло, наверное, каким-то позабытым Версалем и речью маркизы де Помпадур, были редчайшие перья райских птиц. У нее они были уже в третьем поколении, а изначально, еще до революции, принадлежали одной из прим петербургской оперетты. В этом-то и таилась традиция.

Если это был «Евгений Онегин» или, пуще того, «Польский бал» в «Иване Сусанине», как тогда называлась «Жизнь за царя» М. Глинки, то по требовательному голосу режиссера из старенького короба радио в углу над дверью, дамы, как удивительные райские птицы, выпархивали в кринолинах в коридор и к лифту, в который в лучшем случае умещались три артистки за раз. Многие, плюнув, поднимали юбки и мчались вниз, на третий - этаж сцены, по лестницам. За ними оставался только шлейф запаха грима, оторванные фальшивые жемчужины и блестки, зацепившиеся за старенькую лысеющую ковровую дорожку, уходившую в почти бесконечные коридорные дали, туда, где раздевались «хористки». Коридоры и комнаты мгновенно пустели, а костюмерши, вздохнув, присаживались на диван, рядом со мной и жаловались на свою нелегкую долю. Эту долгую, скучную тишину, могла прервать только лишь одна из «птиц», бегом примчавшаяся обратно за забытым веером или суровые, неловко опускавшие на женской половине глаза в пол мужики из радиорубки, которая находилась дальше по коридору.

Как-то хрупкая, улыбчивая, с блестящими карими глазами костюмерша Галочка, – все звали ее только так, - хитро улыбнулась мне и, взяв за руку, предложила показать «кое-что». Оно, это таинственное «кое-что» казалось невероятно заманчивым. Она долго меня тащила за собой по переходам, лестницам и коридорам на самый верх театра. Со скрипом открылась какая-то серая металлическая дверь. За ней было темно – разлитая густая чернота и какие-то всполохи. Я далеко не сразу понял, где мы. Когда позже мать узнала, куда меня привела Галочка, бедная костюмерша едва не была спущена по лестнице до самых подъездов. Это были колосники – металлические конструкции, узкие балконы, с поручнями, проходящие на огромной высоте над сценой, рядом с массивными тросами, держащими кулисы декораций. Моя бесстрашная проводница, показав мне прижатый к губам палец, крепко сжала мою руку и медленно пошла вперед, к середине сцены. Я помню это как сейчас. Было страшно и невероятно интересно одновременно. Где-то далеко-далеко внизу разошелся занавес. Аплодисменты публики. Музыка. Галя, присев на корточки на металлические прутья балкона, обнимала меня за плечи.

– Вон, ну смотри же, ну там, внизу, ты видишь? Это она, мама! Смотри! – Внизу шел «Греминский бал», пожалуй, самый парадный эпизод «Евгения Онегина»; как крохотные куклы двигались в полонезе пары, - как точки кавалеры и рядом с ними - большие белоснежные круги кринолинов вращающихся дам. Там, в первых рядах, мама вместе с одним из своих бессменных партнеров – по-гусарски молодцеватым Виктором Ольшанниковым или изысканным и точеным Александром Корепановым, гордо отбрасывала руку с веером, выгибала плечи и едва-едва отводила назад голову. Театра не было. Она была в том самом потерянном Петербурге прошлого, своем потаенном мире, который она, тайная монархистка, так любила и в котором так мечтала родиться, считая окружающую реальность пресной, скучной и мучительно-безвкусной. Все это, конечно, я увидел и понял позже. Из-за кулис и из зала, куда я ходил к бабушке - старшему капельдинеру, суровой, всесильной и неприступной, сначала в партер, а потом в левый бельэтаж. А тогда – только высота и кружащиеся, кружащиеся, словно волчки, кринолины и шепот Галочки в самое ухо.
- Смотри, вот-вот она… Хороша, да?


Римма Четкина. Глава свиты Амнерис. "Аида", Большой театр СССР, 1968 г.

Костюмерши вслушивались в тишину. Ее почти не нарушало бормотание «радио», тихо передававшего музыку со сцены и порой взрывавшегося напоминаниями режиссера сцены тем, кому было скоро «на выход». Тихо текли разговоры, шелестела в руках газета «Советский артист», позже превратившаяся в «Большой театр». И вот, где-то там, у лестниц вдруг шумно открывались двери лифта и «птицы», парами или по одной, уставшие или, наоборот, довольные, возвращались на «насесты» в комнатах. Резкий диссонанс их облика и разговоров казался чем-то естественным, хотя и забавным: было смешно смотреть как, например, после сцены аутодафе в «Дон Карлосе» Верди, шедшем в те годы в КДС, высшие придворные дамы в роскошных испанских костюмах, шелестя юбками, натянутыми на каркасы, мирно шли по коридорам и обсуждали грядки, помидоры и удобрения для своих шести соток. Вечер подходил к концу; театр медленно угасал, через его декорации все ярче и буднишней проступала обычная жизнь, словно врываясь сквозь стены. Потом – тяжелая, с массивной бронзовой ручкой дверь подъезда, ночная Москва, дорога домой на неизменном троллейбусе и долгие разговоры дома, при ночнике, с какими-то вкусными вещами, которые было невозможно купить в магазине, и которые матушка добывала в зрительском буфете. Увы, в артистическом, на мужской стороне, ничего такого никогда не было.

Кремлевский Дворец Съездов, непомерно огромный, мать с коллегами называла «сараем». Уже тогда, в начале 1980-х вся техническая база Большого была невероятно устаревшей. Многие спектакли, особенно большие, сложные оперы, постепенно переносили в КДС. Проникнуть туда было много сложнее. Помню, заворачивая за левый угол серо-стеклянного здания, матушка, покрепче сжимала мне руку и объясняла, что именно нужно говорить охране, когда она будет в очередной раз упрашивать комендатуру меня пропустить. Первые несколько раз глава комендатуры, суровый человек в штатском, с непропорционально густыми, брежневскими бровями, пристально смотрел на меня, и даже как-то пригласил в кабинет, спрашивая что-то о театре, спектаклях, коллегах матери. На ней лица не было совершенно, это я хорошо помню. Потом, покачав головой, пропускал. КДС, действительно безликий и мрачный, в отличие от наполненного, интереснейшего Большого, запомнился гигантским пространством сцены, пустыми коридорами, глушащим все звуки серым ковролином в бесконечной анфиладе комнат для переодевания артистов, словно «нанизанных» на одну ось, с одной стеклянной стеной, выходивших на закрытую для туристов часть Кремля. По ним можно было идти вперед до тех пор, пока не становилось не по себе от пустоты и иллюзорной бесконечности. Меня, помню, старались удивить: мама, переодевшись и смыв грим, вела меня во время действия в огромный ослепительный банкетный зал. Продавать что-либо не во время антракта торговкам было жестко запрещено; однако, вторая-третья, вглядевшись в гербовый темно-красный пропуск матери с подписью тогдашнего директора ГАБТ Лушина, что-то там недовольно шипела про себя об «этих артистках» и все же отпускала бутерброды с рыбой или жестяные вазочки с взбитыми сливками. В детстве, хорошо помню, мне все это казалось каким-то невкусным: сливки отдавали жестью, а под тонкий ломтик рыбы были положены для веса мелкие обрезки рыбной мякоти. В банкетном было неуютно, хотелось поскорее опять оказаться в закрытой для зрителей артистической части, а потому я тащил матушку обратно под ее сетование о зря потраченных деньгах. Потом я удивлением сквозь стекло наблюдал за людьми, советскими «зрителями», которые с того же «Дон-Карлоса», почти наперегонки мчались после первого же антракта из КДС, сжимая в руках сумки с закупленной жратвой, которая и была целью приобретения дефицитного билета не "на оперу", а "в Кремль".



"Пастораль" ("Пиковая дама"). Прилепа - Е. Школьникова, Миловзор - Л. Шемчук. Вторая справа (пастушок) - моя матушка, крайняя слева - Н. Гаранина, ее близкая подруга. Конец 1980-х гг. Большой театр СССР.

Перед зарубежными гастролями театра дома становилось тревожно. Один и тот же спектакль в Большом играло до трех составов артистов. За рубеж выезжал только первый. Ситуация осложнялась еще и тем, что мать была беспартийная. Это звучало как клеймо, опускавшее вниз губы чиновниц там, где она заполняла анкеты, необдуманно беря меня с собой в дирекцию, в верхние этажи облицованного гранитом сталинского здания на Театральной площади, в цоколе которого находится вход на станцию метро «Охотный ряд», тогда, кажется, «Проспект Маркса». Клеймо отступало в тень только потому, что мать выходила на сцену всегда. С любой температурой. С любым давлением. Зная, что даже один больничный – это страшнейший удар, который вытеснит ее из первого состава. Потом она, обладавшая крайне хрупким здоровьем, лежала дома пластом с мокрым полотенцем на голове и тихо стонала. Было невозможно поверить, что всего пару часов тому назад она в полосатом костюме и шляпке пастушка весело и изящно танцевала «Пастораль» в «Пиковой даме». О поездке дома не говорили. Особенно, если это была, о ужас, «капстрана». Дом наполнялся газетами. Мать, ненавистно грызя карандаш, заучивала наизусть идиотские итоги съездов, готовясь в визиту в Горком, где, естественно, была любимой «беспартийной» мишенью. И только после одного, а порой и нескольких таких визитов, она получала право на поездку. Но это был лишь первый этап. Дальше нужно было преодолеть массу интриг коллег и, наконец, дождаться того самого заветного разрешения зайти в отдел кадров и забрать оттуда свой собственный заграничный паспорт, хранить который дома артистам запрещалось. Первой «капстраной», помню, была Греция в 1982 году – матушка начала активно ездить на гастроли довольно поздно. Был внезапно ворвавшийся вместе с ней в дом удивительный запах другого мира, каких-то духов и чего-то совершенно иного. И потом – долгая ночь, с Парфеноном на туристических открытках, отломленной и засушенной ветвью какого-то ароматного хвойного растения с Акрополя, рассказом о выступлении на сцене древнего театра Диониса, странным и чужим каким-то магнитофоном - крох сэкономленных суточных хватило только на него и плиткой сливочного шоколада, вкус которого казался тогда, в детстве, совершенно невероятным. Уже потом были Шотландия и Япония, США и Германия, Южная Корея и Ирландия. Все это было потом и той первой плитки шоколада, привезенной из Афин, они не смогли затмить.

В один из дней все изменилось раз и навсегда. Мама долго собирала меня, отменила (о чудо, радость была невероятная) мой урок по классу скрипки в музыкальной школе, и привезла меня в Большой часа на три раньше положенной «явки» на спектакль, за которую она каждый раз «расписывалась» на специальном бланке перед секретариатом миманса. Нас встретила эффектная, очень красиво одетая женщина, нестерпимо сильно надушенная, державшаяся нарочито начальственно, хотя той же осанки Александры Беницевич ей явно не хватало. Шел разговор, малоинтересный для меня, но меня как-то явно касавшийся. Потом, спустя какое-то время, женщина наконец-то обратила на меня внимание. Наталья Красноярская. Режиссер. На ничего для меня тогда не значивший вопрос «Попробуем?», я кивнул утвердительно. Через пару недель я стал полноправным членом детского ансамбля оперы Большого. Первым моим спектаклем был «Иван Сусанин».


Артисты, участвовавшие в "Ифигении в Авлиде", чествуют И.К. Архипову на 30-летии творческой деятельности. Большой театр СССР, 11 января 1985 года. Перед колесницей в центре - мы с Электрой. Электра - Настя Бардинская. Из газеты "Советский артист".

Нас было человек пятнадцать; в основном – дети артистов, от семи и до двенадцати лет, хотя «пенсия» зависела на самом деле не от возраста, а от роста. Мы были пажами и принцами, крестьянскими ребятишками и детьми главных героев опер; карьера начиналась с маленьких ролей «в толпе» и заканчивалась весьма ответственными «афишными» ролями. Для них, подумать только, из Большого или Кремля за нами приходила машина с водителем. Нашими сценическими «матерями» и «отцами», «родственниками» и, по сути, коллегами, были первые имена оперы Большого, от холодной и неприступной Ирины Архиповой, до горячей и искренней Елены Образцовой. Нам платили в зависимости от количества спектаклей по 3,5 рубля за каждый, что, в конце месяца, зачастую было близко к зарплате артиста миманса. Но, что любопытно, мы, сами того не зная, попадали в высший мир театра, который, как потом стало понятно, моей матери был недоступен. Ей оставалось только скованно и нервно улыбаться, когда сопрано Елена Школьникова, человек огромного обаяния и любимая дочь тогдашнего министра культуры СССР Демичева, а на «самом деле» греческая принцесса Ифигения, дочь царя Агамемнона, совала мне, своему младшему брату принцу Оресту и моей сестре-напарнице Электре редкие и необычные финские конфеты горстями. Мы с Аней Колесовой или Ольгой Харитоновой, бессменными моими Электрами, отдавали гостинцы матерям, стоявшим за кулисами, и мчались со старшей «сестрой» к занавесу, чтобы выйти на поклон, ухватившись за «мать» Клитемнестру - великую Ирину Архипову, радушную Людмилу Нам или смеющуюся и славную Ольгу Терюшнову (таковы были три состава меццо-сопрано в спектакле). Это был финал «Ифигении в Авлиде» К. Глюка, спектакля, который был одним из самых почетных для нас, детей. Выше него была только роль ребенка Мадам Баттерфляй в «Чио-Чио-Сан» Дж. Пуччини. Это была вершина детской карьеры в Большом, которой достигали немногие.

Продолжение следует...

Часть II. "Грозный Зевс"

Часть III. "Королева, пошла!"

(с) Виктор Солкин, фото из семейного архива.

Tags:

Comments

( 20 comments — Leave a comment )
deniss_beregiss
Sep. 16th, 2009 04:01 am (UTC)
Интересно же, Виктор, пишите, пожалуйста, еще!!!
victorsolkin
Sep. 16th, 2009 01:05 pm (UTC)
Спасибо!
Обязательно, наброски есть уже, в трех частях воспоминания эти будут...

Мне самому странно даже сейчас, что столько лет прошло, а я настолько четко многие моменты помню...
lana_sv
Sep. 16th, 2009 04:08 am (UTC)
огромным тогда казался наверно не только Большим
victorsolkin
Sep. 16th, 2009 01:06 pm (UTC)
Трудно сказать, счценическое пространство - оно очень особенное... В послекдующих частях расскажу, что помню...
a_dedushkin
Sep. 16th, 2009 04:20 am (UTC)
Спасибо!
victorsolkin
Sep. 16th, 2009 01:06 pm (UTC)
Вам спасибо :-) Уже увидел репост :-)
a_dedushkin
Sep. 16th, 2009 05:06 pm (UTC)
Да, я как-то даже без спроса:)
trapezion
Sep. 16th, 2009 05:12 am (UTC)
Как здорово, что Вы всё это рассказываете! Спасибо!
victorsolkin
Sep. 16th, 2009 01:07 pm (UTC)
Вам спасибо! :-) Да давно надо уже было все это записать...
andrreas
Sep. 16th, 2009 09:33 am (UTC)
очень интересно
и очень нежно
victorsolkin
Sep. 16th, 2009 01:07 pm (UTC)
Спасибо :-)
ju_ta_color
Sep. 16th, 2009 11:24 am (UTC)
прекрасные воспоминания, написанные красивым языком;
театр это магия, особенно если изнутри и детскими глазами.
все последующее в жизни измеряется уже другими мерками, никогда не забудется ощущение торжественной тайны, когда медленно гаснет свет и звуки музыки входят через кожу.
я вот до сих пор теперь ищу то волшебство "Арлекинады" - площадь Искусств дом1 - и мурашки по коже...
victorsolkin
Sep. 16th, 2009 01:08 pm (UTC)
Спасибо Вам! :-)
1upuat
Sep. 16th, 2009 02:56 pm (UTC)
Чудо просто! Скопировал на компьютер, ничего?

И жду продолжения (по комментам вижу, что не один)
nashenasledie
Oct. 23rd, 2009 10:57 pm (UTC)
Виктор, повторите, пожалуйста, если несложно, сюда http://community.livejournal.com/bolshoi_theatre/ и будьте, как дома!))))
victorsolkin
Oct. 25th, 2009 12:02 pm (UTC)
Добрый день,

рад, что Вам понравилось :-) Я обязательно повешу сам весь текст, как закончу третью часть, которая написана, но надо бы еще свежим взглядом посмотреть. Уже вступил, спасибо :-)
nashenasledie
Oct. 27th, 2009 02:54 pm (UTC)
Спасибо))) Будем ждать)))
nashenasledie
Oct. 23rd, 2009 10:59 pm (UTC)
Дедушкин поставил эту часть с ссылкой на Вас, а остальные..))
clavigo
Mar. 28th, 2011 10:30 pm (UTC)
Очень хорошо написали))) Я о своей детсве в Жж не пишу, тк для меня это слишком интимно))) но многое знакомо, хоть папа и мама- у меня драматический артисты) ну и меня тоже не миновала учать всех актерских детея, я в первый раз вышел на сцену Малого, где до сегодлняшнего дня работает мой отец- Петр Складчиков, в пять лет и так начал карьеру...))) Забавно сейчас это вспоминать...)))
мама же рабоатала и работает на против в РАМТе, а тогда театр назывался ЦДТ, он прям примыкает к диреции Большого...
Родиетли тоже ездили загранку, но уц маммы проблем вообще не было, она была секретарем партийной организации в театре( да-да, я номенклатурный ребенок) а у папы один раз было, когда его по началу не хотели брать в Мексику на гастроли, но в результате он все-равно поехал... Малый вообще много ездил, даже я умудрился в детстве отговтралировать со спектаклем "Мой любимый клоун", гдя я несколько лет грал. пока не вырос, на Украину, в Киев)))
victorsolkin
Mar. 28th, 2011 10:32 pm (UTC)
Спасибо :-)
Будет время - еще две части поглядите. Я, наоборот, ребенок мамы-монархистки, всячески ей помогавший ))
( 20 comments — Leave a comment )

Latest Month

September 2019
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Powered by LiveJournal.com