?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry



О том хрупком, подчас едва уловимом диалоге, который порой устанавливается между человеком и произведением искусства, могут рассказать лишь настоящие «музейщики», знающие антиквары и немногие коллекционеры. Большинству, пришедшему в музейные залы и бегущему от предмета к предмету, он неведом. Самым замечательным днем в музее всегда был понедельник, когда для посетителей здание закрыто, а сотрудники, наоборот, работают. В эти дни египетский зал наполнен тишиной, спокойствием и той самой вечностью, к которой так стремились древние. Тишина бывала настолько пронзительной, что было слышно, как под зданием, в глубине, проходит поезд метро, а от его вибрации качается в витрине саркофаг вельможи Маху, смолисто-черный, обитый золотыми пластинами, с огромными, устремленными к звездному потолку инкрустированными глазами. Для меня он всегда был одним из самых любимых предметов коллекции и в первый год изучения древнеегипетского языка, помнится, я с огромным удовольствием разбирал на нем заупокойные молитвы.



Диалог с предметом многомерен. Сколько бы лет он ни был поблизости, в нем постоянно открывается нечто новое, будь то незамеченные трещины, фактура камня, фаянса, металла или дерева или же детали, случайно упущенные взглядом; меняется его образ в памяти и его ощущение, особенно, если предмет бывал в руках. В моих руках за годы в музее побывало очень многое и порой именно прикосновение решало все. Помнится, когда мы готовили выставку из собрания А. Живаго, который некогда работал в музее и был большим другом Б.А. Тураева, я полюбил фаянс – до этого он казался мне холодным и чуждым и лишь прикоснувшись к десяткам фигурок богов, амулетам и ушебти я понял, насколько притягателен этот бирюзово-голубой заменитель полудрагоценных камней. Позже, во время экспертных оценок ко мне часто попадали фаянсовые подделки и иногда подлинники. Даже в случаях, когда ремесленникам удавалось хорошо сымитировать форму, глазурованную поверхность статуэтки никогда не удавалось сделать такой, какой ее делали древнеегипетские мастера

Или еще пример: когда предметы «давят» друг на друга в витрине трудно оценить всю глубину одного единственного памятника, пусть и не самого совершенного. Все в том же собрании Живаго была верхняя часть крышки саркофага, черная, не расписанная, достаточно обыденная. Но когда ее принесли с правых хор музея, где расположен второй египетский запасник и поставили одну одинешеньку под хороший свет просто на стол сотрудницы, она обрела рельеф, форму, стала объемной и какой-то мрачно наполненной, совершенно поразительной. Просто ей никто не мешал «произнести» свое собственное слово. Ее не перекрикивал экспозиционный хор шедевров.

Я очень хорошо помню взгляд Ходжаш, когда я задал ей свой первый вопрос о маске Пепи II. Из публикаций было известно, что уникальный предмет хранится в музее. Очень хотелось его увидеть. Подняв дуги бровей, хозяйка зала подвела меня к витрине, где, возможно, древнейшая царская маска стояла… без этикетки вообще! Потом с трепетом достав из кармана открытку с бюстом Аменхотепа II из Берлинского музея, с которым был поразительно схож тутмосидский сфинкс, выставленный в зале, я осведомился, на чем основывается утверждение этикетки, что сфинкс изображает Тутмоса III, ведь сходство с Аменхотепом II бесспорное. У Ходжаш было несколько излюбленных словечек, которыми она выражала неудовольствие – бред, кабак и бардак. Именно первое и было произнесено. Как это я, наглый ребенок, осмелился не поверить музейной этикетке! Спустя годы я увидел атрибуцию на сфинкса, которую сделал выдающийся российский египтолог Олег Берлев. Сфинкс изображал именно Аменхотепа II и никого иного. Этикетку просто не удосужились поменять. Я тогда был прав, и именно это мое чутье к памятнику в итоге привело Ходжаш к мысли сделать меня своим ассистентом.

Ворота «запретного города» открывались нелегко. Для начала она стала давать мне зарубежные книги. С условием: я должен был переводить из них значительные фрагменты письменно и отдавать ей. Право выбора книги у меня не было, а она, как потом выяснилось, с иностранными языками на «ты» не была никогда и крайне нуждалась в информации. Внутри Сектора была неплохая библиотека, в основном – подарки иностранных коллег – оттуда и попадали в мои руки издания на перевод. Страшно вспоминать, каких адских усилий стоил в те годы перевод, например, главы из знаменитой религиоведческой работы Ланы Трой, посвященной египетским царицам, - это было первое испытание. Когда этот рубеж был пройден то, довольная бесплатной и качественной работой, Ходжаш впервые привела меня в Сектор. Увидев подземелье, три полуподвальных окошка которого, выходящие на левую сторону музея, если смотреть на его фасад, едва пропускали свет, я пришел в восторг. И до того и навсегда после этого главным в египтологии для меня оставалось именно знакомство с памятником, его изучение, и, самое значимое - прикосновение. Я пытался запомнить все увиденное, «проглотить» то, на изучение чего потребовались потом годы. Это тоже стало одним из тех воспоминаний, что остаются на всю жизнь.

Я увидел свою ожившую мечту, еще не подозревая, сколько придется бороться за право так мечтать.

Потом был долгий и непростой вопрос утрясения формальностей – ведь я был еще старшим школьником; вопрос был решен положительно, я был представлен главному хранителю и получил заветный красный пропуск, который следовало ежегодно обновлять. Пропуск был предметом гордости и ликования. Он был похож на то самое заветное «сим-сим», которое надо было прошептать у входа в пещеру Али Бабы. Начались шесть лет большой работы, многих радостей, многих огорчений и, главное, выживания личности. Хозяйке «запретного города» не были нужны личности. Ей были нужны слуги.

Вторым испытанием стала топография. Для тех, кто не в курсе, поясняю. Перед вами стоят бесчисленные ящики с карточками, на которых записаны предметы – несколько тысяч. В углу карточки карандашом надписано место, где они хранятся – шкаф, полка, витрина. Многое поменялось за годы, мне было необходимо проверить место хранения памятника, стереть старую запись, написать заново, куда был перераспределен предмет. Именно на этой работе ломались все практиканты, которые приходили в Сектор с факультета искусствоведения МГУ – за редким исключением бестолковые, совершенно не разбирающиеся в Египте девицы, мучительно отрабатывавшие свои музейные часы. Впрочем, их руководительница, г-жа Никулина, никогда не специализировавшаяся на Египте, но его в МГУ читающая, также поражала безграмотностью того, что говорила, когда изредка появлялась в Секторе. Так вот, карточки эти разлагались от старости, были ветхими, словно папирус; при прикосновении ящики с ними испускали облако серой пыли, которая не осаждалась часами. В итоге приходилось каждые два часа выбегать наверх, в греческий дворик, дышать воздухом, так как начинал душить страшный кашель. А потом обратно – к карточкам. Когда я таки сделал всю топографию, то сам не поверил, что это произошло. А ведь помимо топографии на мне уже тогда была вся иностранная переписка Сектора, переводы и масса других дел. Впрочем, и награда была высока, – я получил почти неограниченный доступ к подлинным предметам. Все шесть лет эта игра стоила свеч..

Постепенно я стал вживаться в будни Сектора и, понимая, куда я попал, принимать правила игры. А таких неписаных правил было много. От настроения Ходжаш зависело все. Если она смеялась – надо было смеяться, если злилась – молчать, если обвиняла кого-то – соглашаться. Любое отступление классифицировалось как предательство, собственное мнение - как измена. Один из старейших сотрудников отдела, Юрий Александрович Савельев, специалист по шумерам и искусству Кипра, интеллигентнейший и тишайший старичок, помнится, на мой вопрос по работе вдруг высказал свое мнение. Ходжаш придерживалась иного. «Делай, как Света сказала, лучше будет», - назидал меня человек, который в отличие от своей начальницы знал древние восточные языки. Невероятная деспотия потрясала и влияла на каждого по-своему: я замыкался и делал выводы, другие сотрудники зачастую ломались и превращались в то, что хотела от них Ходжаш. Впрочем, иногда, когда планка перегибалась, и секретарь Верочка с характерным нервным визгом отказывалась что-то делать а, например, коллега Ольга Дюжева, ударившаяся в отчаянии в православие, с пеной у рта доказывала, что выставлять в нашей «православной» стране эротическую керамику из Александрии «аморально», то Ходжаш соглашалась и даже шла на попятную. Маленькие восстания лишь укрепляли фундамент многолетнего порядка, ибо потом вызывали у сотрудников Сектора чувство вины, а уж Ходжаш никогда и никому ничего не забывала и не прощала.

В этой миниатюрной женщине с темными зелеными глазами, бегавшей по музею на шпильках, несмотря на весьма преклонный возраст, таилась удивительная сила, медленно гаснущая, но все еще значительная. Когда-то она была очень красива. И всегда, если верить старожилам музея, непредсказуема. Возраст и пережитое брали свое, и потому зачастую забыв, что кто-то еще находится в подземелье, она начинала разговаривать сама с собой, причем на разные голоса, задавая вопросы, и сама же отвечая на них уже другим голосом. Поначалу от этого становилось не по себе. Затем это превратилось в единственную возможность понять, что же она думает на самом деле. Коллеги, гостившие в ее доме, которые некогда испытывали ее неприязнь, позже нередко находили в верней одежды иглы и булавки, а начальство старалось обходить острые моменты стороной, поскольку ее ярость была совершенно неописуема. Египтологом по сути своей она никогда не была, – древнеегипетского языка не знала и дико нервничала, когда вдруг надо было перевести какую-нибудь надпись, участвовала в раскопках в Урарту, в Египет ездила исключительно в рамках визитов советских дипломатических организаций и немного изъяснялась по-немецки. Докторская диссертация, посвященная скарабеям, была всего лишь сводным каталогом нескольких десятков памятников, не была аналитической. Помнится, старожилы рассказывали, как Ревекка Рубинштейн, еще один египтолог музея и прекрасный религиевед, ныне покойный, узнав что Светлана защищает докторскую, расхохоталась и в течение считанных месяцев сделала то же самое, только по-настоящему. При этом Ходжаш обладала удивительной ясностью ума, прекрасно помнила мельчайшие детали прошлого, знала все открытое и запретное о египтологах прошлого – своих коллегах - и прекрасным языком писала воспоминания, которые и поныне таятся в толстой опоре ее массивного стола. Когда она читала их фрагменты, становилось ясно, что в ней еще жив потрясающий журналист и рассказчик, вместо которого она пыталась стать тем, кем так и не стала. Ее супругом был моряк, брат известного философа Лосева, жизнь в доме не сложилась. По музею ходили рассказы о том, как за ней после одной из конференций гонялась с зонтиком, пытаясь отлупить, супруга М.А. Коростовцева, выдающегося советского египтолога, так и не простившая до конца мужу измену с молодой эффектной караимкой, которую он обучал египетскому языку. Сама Ходжаш вспоминала, как вместе с И.А. Стучевским и Т.Н. Савельевой она изучала иероглифы и заканчивала рассказ всегда одним и тем же выводом: «Я хотела, но не могла, Таня могла, но не хотела, а Йося мог и хотел, потому и умер так рано».

По сути своей она не могла ответить на большинство моих вопросов, не знала элементарных вещей, но памятники любила трепетно и порой с восторгом перекладывала в мои ладони бронзовый или фаянсовый предмет, который доставала по какому-либо случаю, видя в моих глазах ответную точно такую же реакцию. Возможно, это было то, что нас сильно сближало в те годы. Зная, что дома ей не сидится, ее часто назначали дежурной в выходной для сотрудников музея день – воскресенье. Тогда можно было ожидать, что в десятом часу утра она позвонит домой и осведомится, не хочу ли я поработать в выходной. Можно было и отказаться. Но тогда всю следующую неделю она едва выжимала из себя слова, поджав губы. Напротив, работать в выходные она любила, радовалась, когда я приходил и, пожалуй, это были самые счастливые дни моей работы в музее. В Секторе царила тишина, сама Ходжаш что-то писала или же уходила болтать с коллегами в другие отделы, давала наиболее интересную и не очень обременительную работу, предлагала «пообщаться» с подлинниками, порой много рассказывала о ком-то из уже умерших коллег. Только от нее можно было узнать, как и за что, например, основатель советской египтологии В.В. Струве швырнул в И.С. Кацнельсона пресс-папье и многие другие, куда более значимые и интересные вещи.

Если нужно было сделать что-то совсем сложное и срочное и я соглашался, то она готовила к обеду свою знаменитую чечевичную кашу и неизменные грибы, собирать и изумительно готовить которые она очень любила. Порой нужно было отойти по делам в залы, Сектор закрывали на ключ, который потом вешался на металлический крюк, привязанный проволокой к массивному цилиндру, покрытому мешковиной, который стоял снаружи, у входа в Сектор. Каково же было мое удивление, когда однажды утром я пришел н работу и увидел, что мешковина, истлев, упала и «цилиндр» на самом деле оказался великолепным каменным саркофагом IV в. до н.э. Было смешно, потому что мешковина удержалась на поясе, где саркофаг был подвязан проволокой, и в итоге белокаменный колосс оказался обряженным в подобие грязной юбки. На мои восклицания на тему о том, почему никто никогда не говорил, что под тканью находится саркофаг, Ходжаш резонно, но с недоброй усмешкой ответила: «ну ведь ты не спрашивал…»

продолжение...

на иллюстрации: маска царя Пепи II. VI династия. ГМИИ, I, Ia 4686 (с) фото - Виктор Солкин, 2011

Tags:

Comments

( 6 comments — Leave a comment )
akmana
Oct. 16th, 2007 09:46 am (UTC)
очень интересно Вас читать

*Коллеги, гостившие в ее доме, которые некогда испытывали ее неприязнь, позже нередко находили в верней одежды иглы и булавки, а начальство старалось обходить острые моменты стороной, поскольку ее ярость была совершенно неописуема.*

поясните, пожалуйста
victorsolkin
Oct. 16th, 2007 12:27 pm (UTC)
Спасибо. Вот, записываю кое-что на досуге, потому что помню очень много всего. А поскольку музейные годы прошли достаточно давно и эмоции отчасти отстоялись, то решил подытожить этот период своей работы...

Пояснить Ваш вопрос очень легко. Мадам не брезговала поколдовать. Это известно очень многим. А про ее ярость по музею ходили легенды - очень эмоциональная особа.
akmana
Oct. 16th, 2007 12:42 pm (UTC)
ах колдунья.. не случайно, значит, в слове "верхней", буква "х" волшебным образом исчезла:)
follia_falka
Oct. 17th, 2007 08:13 pm (UTC)
На самом деле, очень интересно и образно.. Давайте продолжение будет? Кстати, о булавках, а эта милая женщина Вас ими баловала? И как Вам удалось сохранить горло и легкие? И обладать поставленным голосом для наших лекций?
victorsolkin
Oct. 17th, 2007 08:35 pm (UTC)
Голос - это природное. По семейным рассказам, у прадеда был роскошный бас. Увы, мне не передалось :)
Я совершенно не хочу выставить Ходжаш мегерой. Она очень разная, о чем я пишу. Просто очень редко кто внутри специальности позволяет себе писать правду.
Оставим на ее совести ее иголки, хорошо? :)
follia_falka
Oct. 18th, 2007 09:19 am (UTC)
Конечно:) Просто так.. Интересно..:) А дама на самом деле потрясающая, встречала таких, но какую Вы описываете!!! Даже завидую... А насчет голоса, зря Вы так. Если бы пошли в музыку, из Вас бы получился неплохой тенор:) (ох, тоже мне, "мнение профессионала"..) Пишите пожалуйста, это точно Вам дано!
( 6 comments — Leave a comment )

Latest Month

September 2019
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Page Summary

Powered by LiveJournal.com